Селфи в туалете

Когда ты пилишь селфи в туалете, ты не знаешь наверняка, откуда
В каком состоянии
С какой щетиной
Во впадинах бледных или на округлости розовых щек
Ты будешь смотреть на него из будущего
Отсутствие этого знания на самом деле сказывается на том, как ты смотришь в камеру
Ты можешь не замечать, но оно там
В прикрытых / распахнутых / немного кислых / оживших глазах
Часть тебя действительно смотрит в зеркало, чтобы убедиться в том, что выражение лица не полный шлак
Что все многочисленные естественные сочленения и механические пустоты
Правильно расположены относительно друг друга
Чтобы не допустить утечек чувствительной информации
И перекрыть пути дедукции
Острым пытливым сознаниям две тысячи десятых

В то время как одна часть продолжает жарить пикчи
Другая — гораздо большая — о которой ты, возможно, даже не подозреваешь
Actually
Сидит в нарушаемой звуком шаттера тишине черепной коробки
И спрашивает
Кто это?
Кто на меня смотрит?
Это ты что ли, а?
Тот же самый?
Все хорошо?
Или все плохо?
Ты выжил?
Нет?
Что случилось?
Что мне нужно сейчас делать?
Скажи, что я должен прямо сейчас предпринять
Чтобы избежать этой жопы, из которой ты на меня глядишь
Я не знаю, почему, но мне кажется, что ты в жопе
Нет?
Подожди, значит—
Это ты смотришь?
Мне сложно понять, потому что вы оба как бы схлопываетесь в точку
Плюс еще этот стоит тут и щелкает без перебоя
Забавно, что это немного напоминает мне тот эпизод на даче — я сижу на корточках, рядом сестра, сзади мальчишки с переулка, чуть поодаль девчонка, которая мне нравилась
Дедушка говорит: «Сейчас вылетит птичка», или, в его более поздние годы — «Чи-и-из»
И я гляжу в эту черноту
Против воли отдаю ей свою клеточку
Свою полоску и расстояние от пяток до макушки
Бурную зелень сарай грабли шиповник живность ветер цветущую летнюю природу
Все это внезапно приобретает скорость света и устремляется к точке в вершине конуса
Где дедушка говорит: «Готово»
И затвор делает «щелк» — только не так вот фальшиво, а по-настоящему
И я слушаю оставшийся поселковый шум
Слишком сложный и неповоротливый для того чтобы передаться вместе со светом в будущее

Слышишь
Я спрашиваю
Так это, значит, ты?
Ты, счастливый и хорошо одетый?
С черной бейсболкой на светлой голове
Выложившийся в зале и хорошо отдохнувший
Давно отказавшийся от сладкого и мучного
Терпящий пять g внутри космического челнока
Ты смотришь на меня?
Ты говоришь со мной?

Sorry, you’re breaking up—
Say it again?
Hörst du mich?

И, когда ты наконец останавливаешься, удовлетворенный результатом
Или просто смирившийся с тем, что
Это выражение застывшего ужаса — видимо, просто часть твоей личности
Потому что оно присутствует на всех 84 фотографиях, включая те, что в очках и с опущенным капюшоном
Ты говоришь, да пошло оно все
Убираешь телефон в карман своих поношенных треников
Выходишь из туалета и идешь на пробежку
В неразрешенные сплетения многоуровневых улиц
Спящего под тушей тумана прибрежного города
В толще почти случившихся / только что ушедших / все еще возможных / еще не прочитанных / уже маловероятных / чисто теоретических вселенных

Пока ты спишь

Пока ты спишь, переступаешь по берегам сверхконтинента Подмосковье-Бэйвью
По-настоящему гуляешь с собакой у свистящего океана
Или просыпаешься с криком от дурацкого предутреннего кошмара
Пока преодолеваешь притяжение, чтобы встать и пойти в джим
Или лежишь тяжелой головой на мокрой подушке
Пока стелется пустыми и недружелюбными селениями и райцентрами туман
И низкие лбы собираются в околотке
Пока худой дядя снимает с закорок сына
А немного всклокоченная тетя рядом с ним нервно убирает лезущие в рот волосы
Пока они все слегка дрожащими правыми руками вписывают свои имена и даты рождения в предназначенные для этого клеточки, после чего встречаются глазами с решающим их судьбы иммиграционным офицером
Пока пальмы плывут над головой, как будто касаясь облаков, и набирающее силу воображение дописывает:
«…словно размазывая их по голубой небес пластмассе»

Пока лысые дядьки, отягощенные наследием режимов судьбами народов
А также обычными почечными камнями
Стараясь не потеть, подписывают друг с другом исторические соглашения
В продолговатой душной комнате не имеющей ничего общего с березовой рощей
Но именно так навсегда запечатлевающейся в миллионах семилетних воображений
А сисястая вечная тетя с фартуком в кулинарии «Военторг», предвидевшая все давным-давно, размашисто выписывает уволенным офицерам-ракетчикам по одному киевскому торту в одни руки—

Пока искривляется третье транспортное кольцо и вылупляются из пустыни башни Дубая
Пока начинивший себя взрывчаткой человек нетвердо входит в здание аэропорта
Досадливо отгоняя неуместную мысль о застрявших трусах
От мыслей о мученичестве и прозрачной коже гурий
Пока летит ракета
Пока матерится летчик
Пока расширяется смотрящий телевизор зрачок
И разом зажмуриваются превращающиеся в огонь восемьдесят один пассажир и одиннадцать членов экипажа

Пока она спрашивает: «Слышишь?»
И он, приложив ухо к ее животу, думает, как лучше ответить
Пока сокращается еще не похожая на твой любимый эмоджик еще не совсем в общем-то мышца
И собирается из сожранных белков, жиров и углеводов что-то
Что в обшарпанной аудитории со скрипучим полом и типичными окнами сталинской шарашки
Сипловатый голос, обращаясь к взлохмаченным, причесанным, любознательно торчащим и подпертым руками студенческим макушкам
Величает словом «бессознательное»

Пока детский язык силится сложить из еще не освоенных фонем слово «Сири»
А кашалот, поднимаясь с трехкилометровой глубины, выбрасывает в воздух струю чистейшей воды и оглашает своим китовым кликаньем матовую тихоокеанскую синеву, на которую ложится солнечный блик и тонкие лоскутки облаков

Пока синий сменяется коричневым, коричневый обогащается зеленым, а затем все это смешивается и пропадает в белом, которое позже полностью поглощается черным
Одинокий силуэт в скафандре, осторожно прицепляя себя к железным скобам, ползает вокруг космической станции в первой трети Солнечной системы, в виду не самой горячей и не самой молодой звезды, в не самом густом потоке заряженных частиц, периодически вспыхивая забралом бюджетного шлема посреди не самой густонаселенной, но и не совсем затрапезной области галактического скопления Девы, и, нелепо барахтаясь, силится снять более-менее стабильное утреннее видео с орбиты
Для своей жалкой сотни подписчиков

Последние сообщения

В Кемеровской трагедии мне отчего-то больше всего бросилась в глаза не халатность персонала, не глупость вахтерш и не система безопасности здания, заверенная когда-то официальными печатями и справками, пока важные дяди с деловой хваткой обменивались деньгами и рукопожатиями. Очень обидно, что все это, вероятно, случилось из-за чьей-то маленькой сделки с дьяволом, от которой обычно ничего не бывает, а тут— Но про это еще напишут миллион раз и высекут виновных публично. Мое же внимание привлекло другое, внутреннее, поколенческое. Я прочитал несколько новостей и посмотрел пару видео, и не мог не отметить этот немного странный, слегка непривычный, как-то чуть-чуть слишком глубоко бередящий душу фокус на «последних сообщениях». Не знаю, почему, но у меня сочетание безвременного, нестареющего интернета и внезапно вычтенной человеческой жизни всегда вызывало особенный ужас — не мгновенный, от которого расширяется зрачок, но медленный, ползучий, который словно растворяется в крови и не выводится из твоего тела многие дни после события.
Когда псих-гомофоб устроил стрельбу в Орландо, я прочитал изобиловавший скриншотами репортаж, где приводилась переписка одного из убитых с его мамой. Сначала парень неразборчиво просил ее позвонить 911, потом настойчиво спрашивал, позвонила ли, оставляя случайные пробелы и ошибки автозамены, но по мере того, как дело близилось к развязке, его сообщения словно становились чище, заостреннее, как будто от неизбежности гибели он перестал торопиться и начал ставить точки с запятой и длинные тире, в то время как его мама, наоборот, звучала все суматошнее и ближе к концу почти утонула в вопросительных знаках. В результате на ее истошное: «IS HE THERE ???» он ответил мраморно: «Yes.», что — поймал я себя на мысли — выглядело почти как желание отмахнуться от навязчивого комара спасения, мешающего переходу в Вечность.
Теперь случился пожар в Кемерово. Внезапно, нежданно, взял и сгорел целый класс здоровых молодых ребят, которые, как я когда-то в этом же возрасте, пошли в кино всей ватагой. Там были свои принцессы, аутсайдеры, клоуны, лучшие парни и забитые ботаны. Они все жили своими полными загадок, морских чудовищ, неизученных областей и неоткрытых элементов подростковыми жизнями, когда вдруг выяснилось, что прямо сейчас им нужно задохнуться насмерть. Одна из девочек написала маме в WhatsApp: «Горим. Возможно, прощайте», беря почти пушкинские ноты в сочетании с джазовой модальностью. А другая залогинилась из дымного зала в Контакт и обновила статус: «Это конец», позаботившись о точке в конце предложения. Третья, совсем маленькая, попросила по телефону свою няню передать маме, легко конвертируя себя саму в литературную форму прошедшего времени, что она ее «очень любила». Во всех этих (и других, не попавших в руки журналистов) случаях далее следовало молчание, offline, last seen at 12:59, и — позже — реальный биологический конец.
По идее, в этом месте я должен начать брюзжать про то, что дети, порабощенные мобильными телефонами, вместо того, чтобы спасать свои жизни, тратили бесценные секунды, стараясь произвести впечатление—
Но, на самом деле, если ты остановишь, если поставишь на паузу и немного перемотаешь, а потом проиграешь сначала, ты поймешь, что это другое. Что, если присмотреться, то это гораздо больше похоже на тонкий узор трещин на челе античного и дремучего, самого живучего человеческого страха. Что, чем глубже уходит твоя фейбучная лента, чем умнее становится твоя Сири и чем быстрее работает автокоррекция, тем бесстрашнее ты смотришь на приближающегося к тебе саблезубого тигра. Чем глубже в две тысячи тридцатые, тем проще тебе вдохнуть угарный газ, просчитать твои шансы на сохранение гладкой и блестящей кожи, и тем увереннее со стилистической точки зрения ты не только напечатаешь свое последнее сообщение маме, но и подберешь подходящий эмоджик с правильным цветом волос и прической. Твои прапрапрадеды, глядя на снижающийся снаряд из окопов первой мировой, только и успевали, что беззащитно сжаться в комочек и в следующий момент распасться на заряженные и нейтральные частицы, между тем как ты, встречая собственную смерть, говоришь ей: «Сейчас», после чего оперативно отсылаешь все свое пятнадцатилетнее сознание на облако, попутно бросая: «Прощайте» — не подписчикам, не друзьям, и даже, пожалуй, не родителям, но, скорее, нелепым остаткам собственного тела и морально устаревшему инстинкту выживания, уходящему в прошлое вместе с кибитками, паровыми двигателями, каменными колесами и прочим историческим хламом человечества, на смену которому приходит твое персональное цифровое бессмертие.

Химия

Очень редко, когда пробуешь какую-то пищу, в памяти вдруг всплывает опыт ее первого употребления — как ты впервые разворачиваешь эту плитку Alpen Gold, впервые пытаешься открыть банку колы, в конце концов отламывая кольцо на крышке и обливаясь с ног до головы шипучим и сладким, или неумело вскрываешь и выковыриваешь из наполовину разодранной кожуры твой первый банан — такой мягкий, такой желтый, такой кубинский, такой — такой — ты пытаешься поймать этот эпитет, который тогда вызвал в твоей голове этот вкус, и не можешь его поймать. Ты собираешь все ресурсы своего взрослого мозга и фокусируешься на этой точке времени и пространства, удаленной от тебя на 25 световых лет, ты выводишь мощность сигнала на максимум, и вдруг отчетливо понимаешь, что его не было — не было прилагательного, не было наречия, не было имени существительного — не было слова, не было звука, ни даже похожего на звук колебания волосков внутри розового уха, ни шороха, ни вздоха, ни волны, ни ряби.

Не было черной воды, не было бесплотного духа, не было первого дня и дня седьмого, не было творения и прочей мистики. В этот короткий, почти не длящийся момент, когда тебе удается поймать в объектив твое собственное «я» двадцатипятилетней давности, и один к одному повторить его глотательный экспириенс, ты с абсолютной ясностью, ужасом безвоздушной пустоты и нежностью углеводородной жизни осознаешь, что все на свете — это то, чему ты учился шесть, казалось бы, бессмысленных лет в университете: ХИМИЯ.

Я поступил на кафедру физической химии в далеком 2001-м — на 17 лет ближе к бесчеловечным сражениям первой мировой, к сжиганию реальных людей на реальных кострах, к сокрушению твердого черепа уже вымершего вида еще более твердым куском породы в лапах другого, живущего до сих пор, к медлительному разделению двух ложноножек, к слиянию ядер атомов водорода, к нарушению суперсимметрии и большой белой густоте, случайно начавшейся с «п».

Мои инстинкты не сказали мне, почему я должен пойти именно туда, они просто показали мне карту метро, развернули передо мной расписание электричек, вывеску магазина «Продукты», мой проходной балл в списках зачисленных, вывешенных на холодной стене конструктивистского здания, они швырнули мне в лицо пару осенних листьев, дали в руку бутылку портвейна, хаотично разбросали по амфитеатру аудитории несколько условно симпатичных девчонок и сказали: «Пока так, держись!» И мы помчались.

За тощими пятнистыми страницами методичек, пропускавшими то естественный, то искусственный дневной подвальный свет, за скрипучими дверями аудиторий начертательной геометрии и скрипучими же голосами ее бессменных корифеев угадывалась какая-то загадочная пульсирующая пустота (или густота?), какой-то неназванный эфир, равномерно распределенный по контурам ускорителей ЦЕРН и по бело-зеленым коридорам пустынных постсоветских НИИ. Я, мои друзья, справки в военкомат, свернутые в тубус листы А1, тетради в клеточку, свеженькие студаки, курсовые работы, эльфийские стрелы и гномьи мечи держались на чешуе невидимого дракона, о чьих истинных размерах и облике мы могли только гадать. Это была Большая Наука, и я, звеневший раритетной вилкой и юношеским голосом в институтской столовой, пока мои девушки и мои пацаны пихали себе в рты булочки и кокетливо шуршали бумажными пакетами — я был ее маленькой частью.

Потом внезапно закончилась учеба, мне вручили диплом, и усатый дядька в военкомате сказал мне: «Мы тебя все равно заберем». А другой усатый дядька крякнул и встал в двери, выкатив пузо и как бы подтверждая им эту максиму, и я подумал: химия. Пахло гашеной известью и почему-то щами, облака медленно карабкались на свежеокрашенный июньский небосклон моего 24-летия. Два потных мужика держали меня в душной комнате посреди бескрайней страны, простирающейся на девять часовых поясов, большей частью пустой и замороженной, и наполняли помещение смесью азота, сероводорода, аммиака и углекислого газа, пока я не поставил свою маленькую подпись на клочке бумажки а. к. а. «повестке».

Я шел по узенькой обсаженной липами аллее между одинаковыми кварталами пятиэтажек, слушал бибиканье машин и снижающиеся из подъездов преимущественно детские и женские голоса и думал: химия. Я бежал по лестнице на свой этаж, потом бежал вниз и снова вверх, мимолетно оказываясь на картине М. К. Эшера, вверх по ступеням банка, вниз по эскалатору, вверх к никогда прежде не виденным дальним родственникам, сломя голову вниз к черте бедности, и снова вверх. Я сидел в квадратной комнате с зашторенными / зарешеченными окнами, приглушенными голосами и освещением, и вообще всем приглушенным, кроме неуклюже громкого шороха пересчитываемых денежных знаков. Как же нестерпимо громко, думал я, боже. Я слушал, как шевелились губы товарища подполковника — почему-то те, кому полагалось заносить за откос, всегда были подполковниками, — и как шевелилось что-то под его зеленым кителем — возможно, думал я, душа, но потом налетал свежий ветерок, а. к. а. сквозняк, взметывались документы слеш бумажки, хлопала дверь и жилистая рука быстро прятала конверт — туда, под китель, — и я решал: не, химия.

Позже я сидел в жаркой кухне, залитой ярким светом выходного для и полной пригодного для дыхания воздуха, на (немного скрипучем) стуле, лупя (немного горячую) яичную скорлупу, на солнечной стороне, возле колышущейся занавески, я стоял на балконе, я лежал на кровати. Время вращалось вокруг меня прозрачной сферой, предметы влетали и уползали, размазываясь по экватору и уходя к полюсам, не успевая обрести форму, достаточную для того, чтобы их можно было узнать. В какой-то нечеткий и неопределенный, необязательно даже момент необязательно времени вскипел ну скажем чайник, я встал — или вскочил — со стула — или табуретки? — налил — или накачал? — себе в чашку кипятку, das heißt сделал чаю — или заварил кофе, что ли? — так или иначе, среди всей этой бесконечно меняющейся и движущейся нечеткости и размытости, я выхватил из стоячей реки времени суперпитательный батончик, сорвал с него обертку, прямо как в рекламе, и, впившись коренными резцами в толстый слой шоколада и повязнув в карамели, ощутил вкус—
ощутил вкус—
ощутил вкус—
ощутил вкус—

Темп жизни

Говорят, что детство и зрелость
Катание кубарем и шаткий прогулочный шаг
Хождение пешком под стол и этажи морщин
Розовощекость и дрожание брыл
На самом деле имеют только одно отличие
Темп жизни

Ребенком ты смотрел, как масло впитывается в хлеб
В такие дырочки в муке
Не только смотрел но и думал куда оно уходит
Какой у него путь
Насколько глубокие эти дырочки
Соединяются ли они друг с другом
Ты обсуждал это с приятелем по группе в садике
И на все это уходили минуты обеда
Которые казались днями и запомнились зип-архивами
Между бумажными лучами солнца и грубовато окрашенными голубыми и желтыми досками космического корабля
Спальня
Сон
Шерстяное одеяло
Потолок
Пестрящий предметами серый воздух
Шум снаружи
Тишина
Вечность внутри
Вращающиеся луны Юпитера
Кольца Сатурна
Две медленно взрывающихся сверхновых в созвездии Скорпиона
Бинарная система KIC 9832227, которая будет сливаться все время, пока человечество будет спорить о такой глобальной проблеме как
Секс до брака
Или
Есть ли бог
Или
Нормально ли что я хочу уйти из дома мне 16
Что делать если не можешь забыть парня
Как открыть свой бизнес
Как свалить из России
How to stop thinking of dea
Звездные скопления NGC 4038 и NGC 4039, которые начали разрывать друг друга, когда на всей территории нынешнего Замоскворечья никто еще не умел синтезировать кислород
Опасно сблизились когда кто-то лохматый произнес первое подобие слова «мама»
И снова начали разлетаться для нового круга по забавному совпадению в тот самый момент когда Миша Круг в своем лучшем пиджаке упал на сырую землю Твери

Большие космические пустоты
И тонкие галактические нити
Которыми вселенная штопает евклидов мешок
Пока в разных отчаянно не близких друг к другу точках пространства и времени
Ничего не подозревающие пузырьки жира
Срывают джекпоты биологических лотерей
Начинают лихорадочно собирать документы
Вырождаются в черную слизь
Рассасываются в питательном бульоне
Сгорают на слишком горячем солнце
Задыхаются в слишком плотной атмосфере
Некоторые дорастают до тимлидов и берут под свое крыло стартапы
Но потом все равно трескаются текут и впитываются в пористую сухую почву
Штата с названием похожим на Калифорния
Почти как—
Ну ты понял
Темп жизни

Два самых больших числа

Два почтовых индекса засекреченного городка ракетчиков
Два самых больших числа моего морозного и пустоватого детства
141090 и 141092
Дом напротив школы и дом на берегу пруда
Сколько всего уместилось в двух единицах
Двух итерациях бесконечного цикла
while (i = 15)
Где i твой возраст когда впервые увидел звезды в телескоп
Футбольное поле
Лед ломкий
Кулачки в варежках
Пальцы скрюченные от мороза
Но это все неважно потому что вот он встает над горизонтом красавец хоть и размытый любительской оптикой Марс
Исключенный из этой тусклой системы координат
Постепенно обнаруживающей свою непригодность для тех кто мечтает и тех кто нежен
Вот он висит над еще не обжитым пейзажем твоей только начавшейся вечной жизни
Еще не сдающейся квартирой в панельном доме напротив школы
Где позже ты будешь жарить молодую учительницу биологии
Которая еще пока не разведена
Не замужем
И вообще девственница
Хоть и старше тебя на десять лет
Ты озираешься
Ларьки ракушки вкопанные покрышки двор ворота
Первый супермаркет где пока еще не дают брать руками товар но у продавщиц уже есть бейджики на форменной одежде
Еще был кажется 141089 густой совсем неразбавленный детский садик
Желтый от каши с маслом компота омлета слепящего электрического дневного света
Настолько насыщенного новыми впечатлениями вещами
Такого концентрированного что почти твердого
Жизнь вообще не кончается
Если кто не знал
Она просто становится жиже
Плотно прижатые друг к другу кристаллы разделяются
Превращаясь в прозрачный раствор
В котором все дом
Все футбольное поле
Молекулярные цепочки неутомимый ксерокс очередь в посольство окно номер четыре оушен бич
Не ограниченный емкостью жесткого диска сизый океан
В котором ты
И ты плюс один
И съемная квартира
С бабушкиной мебелью и девичьим порядком
И где-то между разрозненных атомов недосмотренных эпизодов «Друзей» и неотправленных сообщений
Между первым марта девяносто второго и двадцать восьмым февраля три тысячи если вообще еще считается восемнадцатого года
Плавает неделимый
Немеркнущий Марс
В эйч ди

Бананы

Как вам уже, должно быть, хорошо известно, я люблю обращать внимание на вещи, которые обычно принято игнорировать или, по крайней мере, не держать в голове больше двух секунд. Например, контактный телефон и адрес изготовителя на обертке от «Сникерса». Или выражение лица ведущего, когда его собеседник долго и уклончиво отвечает на простой вопрос. Или движение ноздрей продавца-консультанта в H&M, когда он дружелюбно спрашивает меня: «Вам что-нибудь подсказать?». Еще одна такая вещь — это марки бананов.

Вы наверняка все знаете эти маленькие яркие наклейки разных форм и цветов, которые обычно прилеплены на самом крупном фрукте в грозди. Я слежу за ними с детства — с той самой первой партии, которая приплыла к нам в качестве гуманитарной помощи из Америки в несытых ранних 90-х, и которую мы с сестрой съели за 20 минут, после чего стали бананозависимыми на всю жизнь. Меня всегда забавлял и одновременно озадачивал тот факт, что эти наклейки почти никогда не повторяются. Каждый раз бананы поставляет новая фирма. Banana King, Bonanza, Banana Mama, Bonita, Bonnappel, и еще десятки других смешных, загадочных, веселых, шальных, ингригующих, раздолбайских, растаманских названий.

Я представлял себе сотрудников этих фирм — черных ребят с ослепительными белоснежными улыбками, вечно чем-то занятыми руками и постоянно крутящимися в поисках сумасбродного фана головами. Они тусуются на небольшом пятачке земли посреди густо-зеленой плантации, прячась в контрастной тени одноэтажной кирпичной будки. Один из них сидит на велосипеде, болтая ногами и поднимая ленивую пыль цвета #c4954e, второй крутит ручку старого радиоприемника, ловя обрывки человеческой речи и музыки, третий следит за парящим в небе двухмоторным самолетом, распыляющим пестициды. В какой-то момент он опускает голову и говорит в камеру:

— Парни, а что, может, начнем бизнес?

— А какой? — спрашивает второй, тот, что возился с приемником. Он перестает вертеть ручку настройки, и внезапно из динамика начинает литься кристально чистый джаз.

— Продажа бананов, — подключается первый, ставя ноги на педали велосипеда и начиная кривой овал вокруг песчаного пятачка.

Седло скрипит, и труба поет на заднем плане: «Па-а-а, па… Па-а-а, па… Па, па, па», — немедленно узнаваемая тема So What в исполнении оркестра Майлза Дэвиса.

— Класс! — говорит парень, начавший разговор. — По-моему, супер. Чего нам не хватает, чтобы приступить?

— Well, — отвечает его приятель с радио, — бананы есть.

— Офис есть, — отзывается велосипедист. Он въезжает внутрь заброшенной будки, где прохладно и густо темно, за ним входят остальные, и Майлз Дэвис обретает недостающие частоты и реверберацию. Звук из приемника медленно и почти незаметно заменяется закадровым треком с полноценным оркестром и студийным качеством записи. Валторны дублируют партию трубы на октаву ниже, велосипедный звонок оглашает помещение, случайно зацепившись на свисающую с потолка сухую ветошь.

— Чуток убраться тут, и будет кабинет директора, — говорит он, тяня носом накопившиеся с колониальных времен запахи.

— А тут — канцелярия, — парень с приемником показывает на выгородку возле окна, где в ярком солнечном пятне дремлет небольшая макака.

— «Господин директор, вас к телефону!» — кривляется он, тыкая животное палкой. Макака вскакивает и бросается на незваных гостей. Они кричат на нее, размахивают руками и громко ржут.

— Эй, парни, — раздается чей-то голос. Все оборачиваются. В дверях стоит высокий и объемистый молодой человек с вспотевшим затылком и такой же, как у всех, белоснежной улыбкой.

— Вы чего тут делаете?

— У нас фирма по продаже бананов.

— А вакансии есть? — жадно спрашивает он, разворачивая взятый из вазы на входе леденец.

— Ага. Ищем веб-разработчика, нужно сделать нам веб-сайт. Можешь?

— Ага, — отвечает высокий, жуя. — Это я могу. Эйч-ти-эм-эл там, это все.

— Супер, давай ты тогда сюда садись пока, — подводит его к окну один из парней, на ходу обрастая цветастой рубашкой, жилеткой и пиджаком.

Он и его друзья-сооснователи сидят в ряд на мягких офисных креслах и качают остроносыми шузами вместе с установившимся mid-tempo свингом.

— Сэр, тут письмо от нашего юриста, он говорит, что с нами хочет судиться компания «Banana Mama» из-за того, что у нас одинаковые названия, — заглядывает в приоткрытую дверь секретарша с невероятной химзавивкой и гигантскими серьгами. В ожидании ответа она надувает желтый пузырь из банановой жвачки.

— Нет проблем, давайте поменяем.

— Как назовемся?

— Я предлагаю, — задумывается темнокожий джентльмен с аккуратно выбритыми висками на секунду, в течение которой его волосы трогает легкая седина, на груди появляется бэджик «CEO», и бородавка под носом становится чуть-чуть заметнее, после чего изменившимся в сторону Моргана Фримена голосом он продолжает:

— «Mama Negra». Сойдет?

— Ага! — подхватывает дочь секретарши в йога-штанах, озорно блестя золотыми грилзами.

Оркестр затихает, и на место HD-записи возвращается одинокая труба, грозящаяся вот-вот исчезнуть в радийных помехах. Камера вылетает из будки в солнечный полдень. Велосипед делает круг и тормозит, поднимая облако пыли цвета #9b9b77. Три черных парня с ослепительными улыбками стоят на песчаной проплешине посреди сочной насыщенной банановой плантации. Они, будка и парящий над ними кукурузник утягиваются в одну ярко-зеленую точку в почти невыносимой голубизне центрально-африканского лета, которая застревает между буквами «M» и «N», стилизованными под желтые шкурки бананов. Я смотрю на слегка потертую яркую наклейку на самом крупном фрукте в грозди. Я никогда не видел ее прежде.