Дом гостиничного типа

Откуда в Москве столько так называемых «домов гостиничного типа»? Таких серых и бурых корпусов с длинными зелеными коридорами, выстроенных в форме пилы вдоль больших проспектов, с сотней однокомнатных квартир на каждом этаже, где иногда встречается цветочек в кадке, но чаще просто кофейная банка с окурками, стоящая в солнечном пятне? Почему они не стали гостиницами и теперь заселены обычными людьми, дядями в трусах, матерями-одиночками и беззаботными представителями Generation Rent?

Традиционно на этот вопрос отвечают что-то вроде «в семидесятые настроили, вот и осталось» — дескать, побочный продукт великих строек развитого социализма, которым теперь пользуются неблагодарные потомки. Но, если копнуть глубже, это окажется так же далеко от реальности, как тот факт, что Брежнев был праправнуком Пушкина. Ну, то есть Брежнев-то действительно приходился отдаленным родственником великому поэту — правда, все же не Пушкину, а Даниилу Ювачеву, — а вот история про гостиничные дома — чистая беспомощная ложь.

Начнем с того, что построили их не в 70-е, а чуть раньше — в 60-е, в разгар космической гонки, в зените напряженности отношений между США и СССР, в высшей точке расцвета ядерных грибов, в самую насыщенную умами и воображениями эпоху, когда Земля была одновременно в шаге от самоубийства и в глубочайшем эволюционном экстазе. Во всех странах первого мира кипела промышленность, бурлила наука и взрывалась экспериментальная отрасль. Примерно в этом таймкоде Земля начала подходить к границе, известной как «Великий фильтр» — условной величине, вытекающей из парадокса Ферми. Если коротко, ее суть в том, что развитые цивилизации, с очень большой вероятностью существующие в видимой вселенной, не могут достичь друг друга из-за того, что почти все они в какой-то момент открывают оружие массового поражения и убивают себя прежде, чем их кто-нибудь обнаружит.

Где-то в середине 1962-го несколько секретных лабораторий в разных точках планеты стали вдруг давать очень хорошие данные: получалось, что, если все будет двигаться дальше в таком же темпе, то в течение ближайших двух-трех лет человечество может преодолеть Великий фильтр и стать визибл для других сверхразвитых рас. Было непонятно, насколько данные точны — выкладки, на основании которых делались и тайно телеграфировались мировым лидерам такие заключения, были крайне спорными, но все же надежда забрезжила, и в кулуарах больших международных организаций стала ощущаться легкая приподнятость и как бы предстартовая эйфория. У человечества появился шанс попасть в космическую элиту. В настоящий клуб привилегированных жизненных форм, говорил себе под нос, шагая широкими шагами в расклешенных брюках, очкастый американский дипломат, пересекая улицу в Тегеране. В высший эшелон углеводородов, взмахивал бровями советский физик, привычно развивая в уме лирическую версию своего сухого рапорта начальству.

В Верховном Совете СССР новость восприняли со всей серьезностью. Решили не ждать. Космос мы уже выиграли, рявкнул Хрущев, выиграем контакт — и все (он потянулся к ботинку, повинуясь странному желанию, но оставил). Секретным приказом №XXXX постановлялось: построить 13,335 зданий-жилищ для потенциальных неземных делегатов и членов их семей в районах с развитой инфраструктурой, транспортным снабжением и хорошей видимостью с земной орбиты. Инженерам, прорабам и прапорщикам стройбатов спускали, разумеется, простые приказы, без «неземных» деталей. От планировок множество очков лезло на лбы, а губы силились сложить: «Н-н-н-н-но позвольте—». Наверху никто не знал, какие будут пришельцы, поэтому решено было перестраховаться и строить под все возможные виды. Например, в некоторых домах были предусмотрены сидячие ванны — для существ с неразвитым прямохождением, или трехметровые кухни — для небольших автотрофных организмов, питающихся самими собой и не нуждающихся в готовке. Дополнительные комнаты, позже названные в народе «кладовками», на самом деле были задуманы как аппаратные, где должна была находиться установка по преобразованию земного воздуха в другие субстанции и пульт, к которому неземное существо могло подключить свою технику для поддержания жизни.

Почему-то — не иначе как с легкой руки одного из членов правительства, начитавшегося научной фантастики, — среди руководства распространилась гипотеза о том, что существа скорее всего будут со щупальцами, поэтому львиная доля деталей интерьера была рассчитана именно на это: унитазы вплотную к двери, чтобы было удобнее присасываться, когда встаешь, ручки по бокам ванны, открывающиеся внутрь — а не наружу — двери. Окна в ванной, кстати, были предназначены для червеобразных существ, которым было бы неудобно пользоваться дверью. Кроме того, они обеспечивали бесперебойный доступ естественного света фотосинтезирующим видам. «Двух зайцев одним выстрелом!» — гордился этим решением наглухо засекреченный конструктор X. X. во время сверхзакрытого новогоднего огонька в полностью изолированном от внешнего мира бетонном ящике-НИИ у метро «Ленинский проспект» с окнами на дымящую Москву, на которые коллеги с разрешения сотрудников КГБ наклеили вырезанные из перфоленты снежинки.

Словом, это был грандиозный проект, и, в отличие от переноса рек Сибири, он был завершен. Осенью 1963 года, когда Америка всхлипывала, глядя на плывущий по улицам Вашингтона гроб с телом Джона Ф. Кеннеди, Хрущев и его жена Нина Петровна в свободном платье-халате с полевыми цветами стояли на трибуне мавзолея в рамках секретного события «Контакт-63», представляя собой пару человеческого лидирующего самца и его самки. Они пристально всматривались в голубое исчерченное прямыми инверсионными следами от двигателей бравых советских космолетчиков московское небо. Они ждали делегацию переговорщиков.

Никто не прилетел.

Дома остались стоять, Ленинградский проспект продолжил виться, фуры продолжили возить игрушки из Германии и Югославии, куры продолжили дорожать, нефть продолжила падать, а Земля — катиться по длинному космическому желобу, отклоняясь от вероятности самоуничтожения и падая, падая, падая в гигантскую бейсбольную перчатку темной материи.

Советский союз поперхнулся, хрюкнул, выбросил гору металлических внутренностей и развалился. Необычные квартиры отдали обычным людям. Они въехали и, чертыхаясь, сделали ремонт, они выровняли полы, вырвали с корнем дурацкую ванну с приступочкой для сидячего гуманоида, заколотили окно для фотосинтеза, свинтили ручки для щупалец, сломали стену между кладовкой и комнатой, купили плазмы, подставки под горячие блюда и подушки-поджопницы и расселись по свежеобтянутым рыжим диванам из магазина «IKEA». Они обняли друг друга и положили каждый в свой рот по чипсине Lays, держа их двумя из пяти измазанных в масле пальцев. Они всхохотнули на Малахове. Они взругнулись на Путине. Они всплакнули на Брюсе Уиллисе из «Армагеддона» и вздрогнули на девочке из «Звонка». Они выключили экраны, накрылись одеялами, и коротко попыхтели, неловко упираясь пятками в стену и с непривычки ударяясь головами о спинку кровати. Они закончили и легли рядом, смотря на потолок, на котором кое-где еще были заметны под слоями штукатурки следы от демонтированных ручек-хваталок. Они посмотрели — каждый сам — в квадратное окно, из которого лился непрерываемый, постоянный, древний, полный научных данных и отчаянных посланий развитых цивилизаций слабый звездный свет, смешанный со светом соседних окон и новогодней иллюминацией. И каждый — про себя — подумали: «Все-таки, эти люди — очень милые, хотя, конечно, немного странные существа».

Последние сообщения

В Кемеровской трагедии мне отчего-то больше всего бросилась в глаза не халатность персонала, не глупость вахтерш и не система безопасности здания, заверенная когда-то официальными печатями и справками, пока важные дяди с деловой хваткой обменивались деньгами и рукопожатиями. Очень обидно, что все это, вероятно, случилось из-за чьей-то маленькой сделки с дьяволом, от которой обычно ничего не бывает, а тут— Но про это еще напишут миллион раз и высекут виновных публично. Мое же внимание привлекло другое, внутреннее, поколенческое. Я прочитал несколько новостей и посмотрел пару видео, и не мог не отметить этот немного странный, слегка непривычный, как-то чуть-чуть слишком глубоко бередящий душу фокус на «последних сообщениях». Не знаю, почему, но у меня сочетание безвременного, нестареющего интернета и внезапно вычтенной человеческой жизни всегда вызывало особенный ужас — не мгновенный, от которого расширяется зрачок, но медленный, ползучий, который словно растворяется в крови и не выводится из твоего тела многие дни после события.
Когда псих-гомофоб устроил стрельбу в Орландо, я прочитал изобиловавший скриншотами репортаж, где приводилась переписка одного из убитых с его мамой. Сначала парень неразборчиво просил ее позвонить 911, потом настойчиво спрашивал, позвонила ли, оставляя случайные пробелы и ошибки автозамены, но по мере того, как дело близилось к развязке, его сообщения словно становились чище, заостреннее, как будто от неизбежности гибели он перестал торопиться и начал ставить точки с запятой и длинные тире, в то время как его мама, наоборот, звучала все суматошнее и ближе к концу почти утонула в вопросительных знаках. В результате на ее истошное: «IS HE THERE ???» он ответил мраморно: «Yes.», что — поймал я себя на мысли — выглядело почти как желание отмахнуться от навязчивого комара спасения, мешающего переходу в Вечность.
Теперь случился пожар в Кемерово. Внезапно, нежданно, взял и сгорел целый класс здоровых молодых ребят, которые, как я когда-то в этом же возрасте, пошли в кино всей ватагой. Там были свои принцессы, аутсайдеры, клоуны, лучшие парни и забитые ботаны. Они все жили своими полными загадок, морских чудовищ, неизученных областей и неоткрытых элементов подростковыми жизнями, когда вдруг выяснилось, что прямо сейчас им нужно задохнуться насмерть. Одна из девочек написала маме в WhatsApp: «Горим. Возможно, прощайте», беря почти пушкинские ноты в сочетании с джазовой модальностью. А другая залогинилась из дымного зала в Контакт и обновила статус: «Это конец», позаботившись о точке в конце предложения. Третья, совсем маленькая, попросила по телефону свою няню передать маме, легко конвертируя себя саму в литературную форму прошедшего времени, что она ее «очень любила». Во всех этих (и других, не попавших в руки журналистов) случаях далее следовало молчание, offline, last seen at 12:59, и — позже — реальный биологический конец.
По идее, в этом месте я должен начать брюзжать про то, что дети, порабощенные мобильными телефонами, вместо того, чтобы спасать свои жизни, тратили бесценные секунды, стараясь произвести впечатление—
Но, на самом деле, если ты остановишь, если поставишь на паузу и немного перемотаешь, а потом проиграешь сначала, ты поймешь, что это другое. Что, если присмотреться, то это гораздо больше похоже на тонкий узор трещин на челе античного и дремучего, самого живучего человеческого страха. Что, чем глубже уходит твоя фейбучная лента, чем умнее становится твоя Сири и чем быстрее работает автокоррекция, тем бесстрашнее ты смотришь на приближающегося к тебе саблезубого тигра. Чем глубже в две тысячи тридцатые, тем проще тебе вдохнуть угарный газ, просчитать твои шансы на сохранение гладкой и блестящей кожи, и тем увереннее со стилистической точки зрения ты не только напечатаешь свое последнее сообщение маме, но и подберешь подходящий эмоджик с правильным цветом волос и прической. Твои прапрапрадеды, глядя на снижающийся снаряд из окопов первой мировой, только и успевали, что беззащитно сжаться в комочек и в следующий момент распасться на заряженные и нейтральные частицы, между тем как ты, встречая собственную смерть, говоришь ей: «Сейчас», после чего оперативно отсылаешь все свое пятнадцатилетнее сознание на облако, попутно бросая: «Прощайте» — не подписчикам, не друзьям, и даже, пожалуй, не родителям, но, скорее, нелепым остаткам собственного тела и морально устаревшему инстинкту выживания, уходящему в прошлое вместе с кибитками, паровыми двигателями, каменными колесами и прочим историческим хламом человечества, на смену которому приходит твое персональное цифровое бессмертие.

Химия

Очень редко, когда пробуешь какую-то пищу, в памяти вдруг всплывает опыт ее первого употребления — как ты впервые разворачиваешь эту плитку Alpen Gold, впервые пытаешься открыть банку колы, в конце концов отламывая кольцо на крышке и обливаясь с ног до головы шипучим и сладким, или неумело вскрываешь и выковыриваешь из наполовину разодранной кожуры твой первый банан — такой мягкий, такой желтый, такой кубинский, такой — такой — ты пытаешься поймать этот эпитет, который тогда вызвал в твоей голове этот вкус, и не можешь его поймать. Ты собираешь все ресурсы своего взрослого мозга и фокусируешься на этой точке времени и пространства, удаленной от тебя на 25 световых лет, ты выводишь мощность сигнала на максимум, и вдруг отчетливо понимаешь, что его не было — не было прилагательного, не было наречия, не было имени существительного — не было слова, не было звука, ни даже похожего на звук колебания волосков внутри розового уха, ни шороха, ни вздоха, ни волны, ни ряби.

Не было черной воды, не было бесплотного духа, не было первого дня и дня седьмого, не было творения и прочей мистики. В этот короткий, почти не длящийся момент, когда тебе удается поймать в объектив твое собственное «я» двадцатипятилетней давности, и один к одному повторить его глотательный экспириенс, ты с абсолютной ясностью, ужасом безвоздушной пустоты и нежностью углеводородной жизни осознаешь, что все на свете — это то, чему ты учился шесть, казалось бы, бессмысленных лет в университете: ХИМИЯ.

Я поступил на кафедру физической химии в далеком 2001-м — на 17 лет ближе к бесчеловечным сражениям первой мировой, к сжиганию реальных людей на реальных кострах, к сокрушению твердого черепа уже вымершего вида еще более твердым куском породы в лапах другого, живущего до сих пор, к медлительному разделению двух ложноножек, к слиянию ядер атомов водорода, к нарушению суперсимметрии и большой белой густоте, случайно начавшейся с «п».

Мои инстинкты не сказали мне, почему я должен пойти именно туда, они просто показали мне карту метро, развернули передо мной расписание электричек, вывеску магазина «Продукты», мой проходной балл в списках зачисленных, вывешенных на холодной стене конструктивистского здания, они швырнули мне в лицо пару осенних листьев, дали в руку бутылку портвейна, хаотично разбросали по амфитеатру аудитории несколько условно симпатичных девчонок и сказали: «Пока так, держись!» И мы помчались.

За тощими пятнистыми страницами методичек, пропускавшими то естественный, то искусственный дневной подвальный свет, за скрипучими дверями аудиторий начертательной геометрии и скрипучими же голосами ее бессменных корифеев угадывалась какая-то загадочная пульсирующая пустота (или густота?), какой-то неназванный эфир, равномерно распределенный по контурам ускорителей ЦЕРН и по бело-зеленым коридорам пустынных постсоветских НИИ. Я, мои друзья, справки в военкомат, свернутые в тубус листы А1, тетради в клеточку, свеженькие студаки, курсовые работы, эльфийские стрелы и гномьи мечи держались на чешуе невидимого дракона, о чьих истинных размерах и облике мы могли только гадать. Это была Большая Наука, и я, звеневший раритетной вилкой и юношеским голосом в институтской столовой, пока мои девушки и мои пацаны пихали себе в рты булочки и кокетливо шуршали бумажными пакетами — я был ее маленькой частью.

Потом внезапно закончилась учеба, мне вручили диплом, и усатый дядька в военкомате сказал мне: «Мы тебя все равно заберем». А другой усатый дядька крякнул и встал в двери, выкатив пузо и как бы подтверждая им эту максиму, и я подумал: химия. Пахло гашеной известью и почему-то щами, облака медленно карабкались на свежеокрашенный июньский небосклон моего 24-летия. Два потных мужика держали меня в душной комнате посреди бескрайней страны, простирающейся на девять часовых поясов, большей частью пустой и замороженной, и наполняли помещение смесью азота, сероводорода, аммиака и углекислого газа, пока я не поставил свою маленькую подпись на клочке бумажки а. к. а. «повестке».

Я шел по узенькой обсаженной липами аллее между одинаковыми кварталами пятиэтажек, слушал бибиканье машин и снижающиеся из подъездов преимущественно детские и женские голоса и думал: химия. Я бежал по лестнице на свой этаж, потом бежал вниз и снова вверх, мимолетно оказываясь на картине М. К. Эшера, вверх по ступеням банка, вниз по эскалатору, вверх к никогда прежде не виденным дальним родственникам, сломя голову вниз к черте бедности, и снова вверх. Я сидел в квадратной комнате с зашторенными / зарешеченными окнами, приглушенными голосами и освещением, и вообще всем приглушенным, кроме неуклюже громкого шороха пересчитываемых денежных знаков. Как же нестерпимо громко, думал я, боже. Я слушал, как шевелились губы товарища подполковника — почему-то те, кому полагалось заносить за откос, всегда были подполковниками, — и как шевелилось что-то под его зеленым кителем — возможно, думал я, душа, но потом налетал свежий ветерок, а. к. а. сквозняк, взметывались документы слеш бумажки, хлопала дверь и жилистая рука быстро прятала конверт — туда, под китель, — и я решал: не, химия.

Позже я сидел в жаркой кухне, залитой ярким светом выходного для и полной пригодного для дыхания воздуха, на (немного скрипучем) стуле, лупя (немного горячую) яичную скорлупу, на солнечной стороне, возле колышущейся занавески, я стоял на балконе, я лежал на кровати. Время вращалось вокруг меня прозрачной сферой, предметы влетали и уползали, размазываясь по экватору и уходя к полюсам, не успевая обрести форму, достаточную для того, чтобы их можно было узнать. В какой-то нечеткий и неопределенный, необязательно даже момент необязательно времени вскипел ну скажем чайник, я встал — или вскочил — со стула — или табуретки? — налил — или накачал? — себе в чашку кипятку, das heißt сделал чаю — или заварил кофе, что ли? — так или иначе, среди всей этой бесконечно меняющейся и движущейся нечеткости и размытости, я выхватил из стоячей реки времени суперпитательный батончик, сорвал с него обертку, прямо как в рекламе, и, впившись коренными резцами в толстый слой шоколада и повязнув в карамели, ощутил вкус—
ощутил вкус—
ощутил вкус—
ощутил вкус—

Темп жизни

Говорят, что детство и зрелость
Катание кубарем и шаткий прогулочный шаг
Хождение пешком под стол и этажи морщин
Розовощекость и дрожание брыл
На самом деле имеют только одно отличие
Темп жизни

Ребенком ты смотрел, как масло впитывается в хлеб
В такие дырочки в муке
Не только смотрел но и думал куда оно уходит
Какой у него путь
Насколько глубокие эти дырочки
Соединяются ли они друг с другом
Ты обсуждал это с приятелем по группе в садике
И на все это уходили минуты обеда
Которые казались днями и запомнились зип-архивами
Между бумажными лучами солнца и грубовато окрашенными голубыми и желтыми досками космического корабля
Спальня
Сон
Шерстяное одеяло
Потолок
Пестрящий предметами серый воздух
Шум снаружи
Тишина
Вечность внутри
Вращающиеся луны Юпитера
Кольца Сатурна
Две медленно взрывающихся сверхновых в созвездии Скорпиона
Бинарная система KIC 9832227, которая будет сливаться все время, пока человечество будет спорить о такой глобальной проблеме как
Секс до брака
Или
Есть ли бог
Или
Нормально ли что я хочу уйти из дома мне 16
Что делать если не можешь забыть парня
Как открыть свой бизнес
Как свалить из России
How to stop thinking of dea
Звездные скопления NGC 4038 и NGC 4039, которые начали разрывать друг друга, когда на всей территории нынешнего Замоскворечья никто еще не умел синтезировать кислород
Опасно сблизились когда кто-то лохматый произнес первое подобие слова «мама»
И снова начали разлетаться для нового круга по забавному совпадению в тот самый момент когда Миша Круг в своем лучшем пиджаке упал на сырую землю Твери

Большие космические пустоты
И тонкие галактические нити
Которыми вселенная штопает евклидов мешок
Пока в разных отчаянно не близких друг к другу точках пространства и времени
Ничего не подозревающие пузырьки жира
Срывают джекпоты биологических лотерей
Начинают лихорадочно собирать документы
Вырождаются в черную слизь
Рассасываются в питательном бульоне
Сгорают на слишком горячем солнце
Задыхаются в слишком плотной атмосфере
Некоторые дорастают до тимлидов и берут под свое крыло стартапы
Но потом все равно трескаются текут и впитываются в пористую сухую почву
Штата с названием похожим на Калифорния
Почти как—
Ну ты понял
Темп жизни

Два самых больших числа

Два почтовых индекса засекреченного городка ракетчиков
Два самых больших числа моего морозного и пустоватого детства
141090 и 141092
Дом напротив школы и дом на берегу пруда
Сколько всего уместилось в двух единицах
Двух итерациях бесконечного цикла
while (i = 15)
Где i твой возраст когда впервые увидел звезды в телескоп
Футбольное поле
Лед ломкий
Кулачки в варежках
Пальцы скрюченные от мороза
Но это все неважно потому что вот он встает над горизонтом красавец хоть и размытый любительской оптикой Марс
Исключенный из этой тусклой системы координат
Постепенно обнаруживающей свою непригодность для тех кто мечтает и тех кто нежен
Вот он висит над еще не обжитым пейзажем твоей только начавшейся вечной жизни
Еще не сдающейся квартирой в панельном доме напротив школы
Где позже ты будешь жарить молодую учительницу биологии
Которая еще пока не разведена
Не замужем
И вообще девственница
Хоть и старше тебя на десять лет
Ты озираешься
Ларьки ракушки вкопанные покрышки двор ворота
Первый супермаркет где пока еще не дают брать руками товар но у продавщиц уже есть бейджики на форменной одежде
Еще был кажется 141089 густой совсем неразбавленный детский садик
Желтый от каши с маслом компота омлета слепящего электрического дневного света
Настолько насыщенного новыми впечатлениями вещами
Такого концентрированного что почти твердого
Жизнь вообще не кончается
Если кто не знал
Она просто становится жиже
Плотно прижатые друг к другу кристаллы разделяются
Превращаясь в прозрачный раствор
В котором все дом
Все футбольное поле
Молекулярные цепочки неутомимый ксерокс очередь в посольство окно номер четыре оушен бич
Не ограниченный емкостью жесткого диска сизый океан
В котором ты
И ты плюс один
И съемная квартира
С бабушкиной мебелью и девичьим порядком
И где-то между разрозненных атомов недосмотренных эпизодов «Друзей» и неотправленных сообщений
Между первым марта девяносто второго и двадцать восьмым февраля три тысячи если вообще еще считается восемнадцатого года
Плавает неделимый
Немеркнущий Марс
В эйч ди

HTML 4.01

Как представитель поколения фейсбук-пользователей, перекочевавшего сюда из ЖЖ — то есть, людей, помнящих 80-е годы интернета, — в смысле, середину 2000-х IRL, — я с постоянством и отчаянностью фаната Boney M хожу в свои проверенные дискотеки и пытаюсь найти щели в полу, через которые утекла вся крутая субкультура — в данном случае контемпорари проза и поэзия. И не нахожу че-то.

Был какой-то момент летом 2008-го, когда можно было открыть френд-ленту и прям сходу прочесть с десяток абсолютно огненных (тогда, правда, так еще не говорили) шорт сториз или стихов. Потом, конечно, еще десяток не очень огненных, но все равно — контент, как ни блюет нынче от этого слова, был концентрированный и качественный. Вовлекающий. (Буэ.) Потом я на секунду отвлекся на университетскую гамма-установку, в недрах которой в то время облучалась моя хрупкая и нестабильная отмазка от армии на предметном стеклышке, — только отошел поменять образец, и — бумс! — куда-то все пропало. У меня даже есть скриншот, который я сделал на нашем лабораторном компьютере в мрачном здании у метро «Сходненская»: Windows XP, браузер с моим ЖЖ, открытым на вкладке «Друзья» — и пустота. Никого.

Я, конечно, сейчас слегка преувеличиваю, и в действительности перемены были не настолько резкими, но все же — после того, как ЖЖ превратился в частную коллекцию запечатанных VHS-кассет, стало очень сложно найти хорошие тексты, в этом суть моей жалобы.

Я уверен, что все совершеннолетние блогеры хотя бы однажды проделывали такой трип: зажимали нос, надевали специальные перчатки, защищающие от радиации, набирали побольше воздуха в легкие и вводили в браузере такие адреса как: www.termitnik.ruwww.vavilon.ruwww.polutona.ru, и, конечно же, www.stihi.ru. И, пока пищал, зашкаливая, счетчик Гейгера, пока ревела пожарная сигнализация и загорались одна за другой красные надписи «ПОРОШОК, УХОДИ!», они с любопытством ребенка, разглядывающего разрезанный электричкой труп, смотрели на то, что осталось от некогда величественных храмов сетевой словесности, где робким поэтам с русыми прядями, убранными за эльфийские ушки, полагалось вставить свой высер в серую текстовую форму, нажать «Submit», после чего покорно ждать комментов от маститых авторов, нервически обновляя страницу.

Разумеется, это было удручающее зрелище: голые поля, заваленные черепами, еще целые мундиры армии из позапрошлого века, изрешеченные картечью двери, висящие на одной петле, покосившиеся дома, поплывшая табличная верстка, еще узнаваемые очертания некогда богатых фасадов, сломанные синие гиперссылки и замысловатые имена мастеров минувшей эпохи, набранные неизменным могильным таймсом. И где-то в подвале — исправно работающий счетчик посещений, который зловеще лязгает за спиной. Над всем этим вьется графоманская мошка и изредка с гиканьем прокатывается, стегая что есть мочи костлявых лошадей и сшибая на пути чужие жизненные формы, графоманская элита, спешащая на церемонию вручения премии «Писатель года» в Кремлевском дворце съездов.

Все эльфы эмигрировали в Благословенный Край. Ну, то есть, я понимаю, что часть из них находится на полках реальных магазинов и продается за реальные деньги на Литресе и Озоне, но — неужели публиковать художественные тексты в сети больше НЕ МОДНО? В этом месте по моей спине пробежал неприятный холодок, и ноги (и пальцы рук) стали словно немного ватными. Неужели я отстал? Неужели потерял пульс, сбился с курса, упустил теплую руку… Мама! Мама! Ма-а-ма-а-а-а! Я стоял посреди большого супермаркета, полного незнакомых дядь и теть, ездящих туда-сюда в механических креслах, одностраничных приложений и браузерных игр, интеллектуальных чат-ботов и самоудаляющихся сториз, тер глаза и хныкал: Данилов! Давыдов! Воденников! Родионов! Ривелотэ! Марта Кетро-о-о-о-о!.. Хлюп… Плак… Хмык… Роботы сочувственно смотрели на меня, чужие дяди строго просили ввести капчу, а незнакомые тети качали головами и говорили: «Заблокированный, штоле…».

Интернет текста схлопнулся. Сам собой, без посторонней помощи — утек через половицы, через маленькие щелочки между блоками HTML 4.01. Теперь они сомкнулись, и все, что осталось на поверхности — это бесконечно повторяющийся фрактальный узор из 25 фактов о Москве, которые приведут тебя в ужас, 10 вещей, которые нельзя говорить девушке при расставании и 15 самых странных видов олимпийских видов спорта, о существовании которых ты не догадывался. Для того, чтобы добраться до настоящего, пахнущего лесом, рекой и бабушкиными пирогами аутентичного контента, — тьфу, срака, — тебе приходится отрывать паркетины, сдирать обои, крошить топором кафель и копать на шесть футов в глубину, где лежит трансатлантический телеграфный кабель, весь источенный червями, закопанный еще в конце позапрошлого века подданными королевы Виктории, где пустовато, тихо, холодно и почти нет лайков и комментариев — где-то там, в глубинах разжиревшей сети лежит ее все еще бьющееся сердце.

И, когда ты наконец его находишь, — словно матовую черно-белую фотографию, на которой ты, перемазанный в малине, с блондинистым вихром, в шортах и дачной рубашке с короткими рукавами, выглядываешь из-за плеча старшей сестры и смотришь в камеру с недоверчивой полуулыбкой, — ты опускаешься в кресло, сидишь какое-то время так, тихо и без движения, затем тянешься к телефону и, предварительно воровато оглянувшись, как ты всегда поступаешь, когда надо сделать что-то стыдное, начинаешь вводить в поисковой строке AppStore: «машина вре» — только для того, чтобы понять, что ты такой не один.

Заработок в Интернете

Всем привет, я Ваня, зарегистрировался в Инстаграме, когда мне было два месяца
Вернее, не зарегистрировался, а меня зарегистрировали —
Моя родная мать, полная острых запахов и ярких пятен,
Сидя на своей скукоженной в углу съемной однушки кровати,
Она вдруг подумала глядя на меня какой ты у меня красивый мальчик
Какой ты милый и самый на свете любимый
Она пряно обняла меня окутав предназначенными для взрослых дядь запахами
И сделала совместную селфи на палке
Мой зайчик добавила она в описании
И все с этого момента началась моя жизнь в интернете
Я понимаю вам сложно понять всю глубину моей драмы
Вам которые выросли в теплых домах и нормальных полноценных семьях
Но я и не рассчитываю на ваше сочуствие
Я же как-то дожил до этого момента
Смогу и дальше сам разобраться

Если честно я не помню как все начиналось
Несмотря на то что этот вопрос часто звучал в контексте известной архаичной песни
Я очень рано начал работать
Где-то в год я уже торговал на рынке вместе с другими такими же малолетками
Продавали рекламу баннерные места просмотры лайки фолловеров и прочее
Ну в общем все что нужно обычным людям для беззаботной жизни
Пахали практически без отдыха в три смены
Скажем утром твиттер днем телеграм потом быстро пососал соску и фейсбук лайв до упора
Работал с самыми разными типами
Спам-роботами видеопроститутками нечистыми на руку иммиграционными адвокатами которые предлагали сделать убежище в Штатах по политике и гомосятине
Потом они конечно же всех кидали
С самой гомосятиной кстати тоже работал
И не только с ней
Мтф мужики
Фтм телки
Фетиш
Игрушки
Накладные груди
Катетеры на член
Электростимуляторы для сосков
Анальные пробки малые
Средние
Гигантские
И тут же товары для дома
Кроссовки с 90-процентной скидкой
Глупый искусственный интеллект
Подмигивал мне нарисованным глазом и говорил
Красивый малыш
Какой пупсик
Нежность запредельная
Чмоки чмоки чмоки
А это кто это у нас
Светуль ну ты как
Шесть лет аж не верится
Шесть лет
Как раз примерно в это время я где-то подцепил рак
Говорят это профессиональная болезнь всех интернетовских
Опухоль росла очень быстро и я скоро умер
Не дождавшись нужной суммы в онлайн-кошельках с моей фоткой где я печальный и лысый
Полгода спустя
Я наконец устроился на свою первую нормальную работу
Кажется это был магазин
Или блог
Или магазин
Вот ведь фиг вспомнишь
А нет блог
Ну конечно блог
Детки в клетку
Детки в беседке
Что-то в этом духе, в общем популярная площадка в категории материнство и воспитание
Так нам с пацанами сказали на входе
Нам-то это было по барабану
Работа оказалась непыльная
Особенно если сравнивать с предыдущими
Нормальный коллектив хорошие деньги
Через пару месяцев я начал неплохо поднимать
Когда вдруг заявились эти юродивые
С белыми лентами и грустными глазами
Мы требуем запретить использование детских фотографий в интернете говорили они
Мы требуем снять с публикации ваш каталог шарфиков
Мы требуем немедленного закрытия этого ресурса и тотальной блокировки его IP
Это безобразие твердили они розовыми блестящими после здоровой еды губами
Мать посмотрите сюда вот мать
Этого ребенка уже год как нет в живых
Как — смеете — вы

А я глядел на них с неизменной улыбкой
Позаимствованной у моего друга глупого искусственного интеллекта
Моргал в цикле незамысловатой анимации поднимающихся и опускающихся век
Окруженный моими вечно юными сестренками из порночата
Парнями из элитных спортклубов и студий загара
Чуть приодевшимися но все с такими же бесстыжими лицами
Новостями науки соблазнения уфологии магии и дешевыми текстовыми ссылками сулящими шок-подробности на 50 фото
Смотрел на все три десятилетия двадцать первого века разом и говорил
Внимание! Люди Земли! Для вечной жизни просто добавляйте каждое утро в чай…