Посмотрел сегодня фильм Дэвида Боренштейна «Mr. Nobody Against Putin». Целый день был под впечатлением и, среди множества деталей — операторской работы, монтажа, саундтрека, ужасно-прекрасных уральских пейзажей с уродливыми заводами, панельными домами-курятниками и вопреки всему выросшей в них натуральной человеческой красоты, моментов, порой казавшихся мне почти hommage режиссерам Nouvelle vague и множества других нюансов, за которые он совершенно заслуженно получил свой «Оскар», — среди всего этого я внезапно обнаружил что-то, что не имеет ничего общего ни с Путиным, ни с войной, ни со взрывающимися вертолетами, ни с горящими военкоматами, ни с физиотерапевтами из Питера, превращающимися в полевых командиров — вообще ничего общего — что-то, для чего в моем скукожившемся до размеров сушеного финика русском языке никак не находится щедрого слова, но что так огромно и так безраздельно мне принадлежит, что не обратить на него внимание было бы в высшей степени нелепо.

Что-то, что ты знаешь тоже. Что живет на первом этаже нашей школы, сразу после стеклянных дверей раздевалки (которые почти всегда открыты, разве что в холле линейка или полугодовой экзамен, или еще что-то в этом роде) — сразу как поворачиваешь направо и видишь лестницу с покрашенными в слабо-недоголубо-бледно-зеленый цвет стенами, всегда тускло поблескивающими, словно лоснящимися, отражая то тусклый, то яростный — в зависимости от погоды — то пришибленно-зимниий, но счастливо-весениий, то пусто-предлетний свет из узкого лестничного окна в межэтажье, куда стремятся твои ноги, и твои руки, и твое тело, когда ты, одна или в потоке других, прозрачных и немного размазанных из-за артефактов памяти детей, хватаясь за худые перила с красным, местами отстающим резиновым поручнем, изо всех сил тащишь тебя саму наверх, не понимая, почему же бежится так медленно, как ни старайся, тогда как все вокруг бегут сломя голову — там, в вязкой прозрачности то ли сна, то ли реальности между белым потолком последнего этажа и мраком каморки под лестницей, где держит свои инструменты ворчливая уборщица Мариванна, где кружатся волосы, вихры, пряди, рубашки, учительские духи и проникший через окно тополиный пух, сплетаясь в двойную спираль твоей неуклюжей Y-хромосомы — там живет это существо, эта субстанция, это что-то, что я никогда не мог назвать, но всегда узнавал с первого взгляда.

Поворот в коридор после лестницы, кабинет истории — снова россыпь бликов на покрашенной по горизонтальной линии стене, доска почета, размытые рисунки, цветочные горшки в кашпо, висящие между дверьми кабинетов, содержащие в себе вес всего мира, вес упавшего сердца, когда на весь коридор — только ты и она, стоящая у подоконника, прислонившись к грязновато-прозрачному стеклу, голубые джинсы, белая футболка, одни на весь этаж, в почти полной тишине с едва различимым звуком фортепиано, доносящимся из кабинета музыки, два разбросанных по разным рукавам галактики астронавта, обреченные плавать в вакууме и случайно пересекшиеся в виду щупленькой Земли, но, как будто кто-то перед этим вручил им по копии сценария, предупредив, чтобы ни на шаг в сторону, без единого слова разминувшиеся на скорости двадцать тысяч миль в час, продолжая путь каждый в свое совершенное одиночество. Прошел мимо.

Чуть дальше — дверь кабинета завуча, за которой — никогда не знаешь, розовый ли пиджак, короткая ли юбка, черные ли колготки, magenta ли цвета тонкие губы, все давно про тебя знающие и заставляющие густо краснеть, когда, желая провалиться под землю от стыда и в то же время продлить это сладостное мгновение, стоишь на пороге и протягиваешь в нежные веснушчатые руки, по-девичьи торчащие из розовых манжетов, твой классный журнал, который вызвался нести после урока, ведомый тем же противоречивым чувством.

Кабинет непонятно чего — «Школьный психолог»?! — бегом мимо, учительская, выбитая паркетина, визг первоклашек, обилие цветочных горшков, зеркало на стене со слегка отслоившимся вокруг него футуристическим рисунком из позднесоветской эпохи, мягкое расплавленное солнце последней четверти, беспрепятственно проникающее в коридор сквозь распахнутую настежь дверь туалета в глубине детской рекреации, стеклянные двери на лестницу, прозрачность, пустота, пустота, эхо, ступени, чуть отставший поручень перил, видимый через узкие лестничные окна внутренний двор, кусок неба, полный будущего, флаг, кажется, белый, синий, красный, не уверена, неточно, бархатный мрак лестничного пролета, первый этаж, раздевалка, то полная пуховиков и шуб и нахлобученных на металлические штыри шапок и забытых перчаток — то почти пустая, прозрачная, с обнаженными вешалками и болтающимися на них мешками со сменкой, вызывающими почти бессознательную аналогию со странными инопланетными деревьями — столь же нелепую, сколь нелепы непропорциональные пионеры и пионерки в скафандрах, загружающиеся в космический корабль на облезшей социалистической фреске.

Пыльные стекла, угадывающееся за ними футбольное поле, решетки раздевалки, выполненные в форме золотых солнечных лучей — из той же эпохи, что фреска возле учительской, — и просеивающиеся через них мягкие, теплые, ленивые лучи настоящего, современного солнца, висящего за квадратными школьными окнами и испепеляющего всех-всех-всех твоих врагов, всех лучших мальчиков, умеющих играть в футбол и кадрить девочек, не видящих ничего пошлого или неоригинального в словах «А можно я тебя провожу?», адресованных к плохо различимой за ветвями дерева и игрой бликов фигуре, искаженной и как бы слегка растянутой из-за неровностей стекла, чем-то похожей из-за этого на одну из бесстрашных пионерок, несущих красное знамя в глубокий космос, мимо которой ты пролетел, просвистел, едва посмев поднять глаза, по твоей одинокой траектории. Пухлое майское солнце висит над школьным двором, над городом-ничего-особенного, над городом-пустотой, сгрудившимся вокруг гигантского завода, вокруг секретного научно-исследовательского института, вокруг карьерной дробилки, парящих градирен, гудящих энергоблоков, солнце висит над утоптанной подошвами гриндерсов сочной весенней травой, где застряли выцветшие обертки от шоколадок и расплющенные банки из-под колы, оно висит в недосягаемом голубом зените между двумя белыми инверсионными полосами, превратившимися в облака, палит, сжигая без разбора своих и чужих, жертв и палачей, патриотов и предателей, дезертиров и героев, оно жарит напропалую, не желая и не умея разбираться в деталях, оно мстит-за-всех, оно ожидает тебя, оно желает только одного, только одного, что имеет значение во всем бессмысленном мире, полном родин, пустот и молчаний — светить на твою нежную бледную шею, наклоненную назад и слегка в сторону, как если бы ты запрокидывала голову для долгожданного поцелуя, не первого для тебя, но первого для бегущего к тебе милого долговязого одноклассника с длинными волосами, наконец решившегося догнать тебя и спросить, не будешь ли ты против проводить— в смысле, ну, если я тебя— ну, то есть, я хотел сказать, что—