Руины бани на поселковом пляже на реке Оредеж. Голубое, ярко-жадно-голубое небо, плохо приклеенные пасущиеся коровы с колокольчиками, роящиеся мухи, просветы неба в дырах окон и между наполовину обрушившихся стен, трава, наползающая на фундамент, шорох гравия под шинами разболтанного велосипеда «Кама», летящего со склона к реке, запах спичек, осколки бутылочного стекла, ветви черемух, рябин и неизвестных кустов, заполнивших большие участки памяти, но никогда не вспоминающихся в деталях, вид на деревню на другом берегу, грубые местные дети с дерзкой мимикой и ровным загаром до пояса, в шортах и шлепках, отделенные от нежащейся на пляже городской аристократии условной границей реки, полуголый коричневый мужик с животом, трущий спину полотенцем, узловатые корни сосен, выступающие из земли, по которым неприятно идти босиком, особенно на подъем, неровный частокол, надувной круг кислотно-зеленого цвета, русалочьи волосы девочек, ветер листает страницы, радиоприемник на четырех батарейках ловит короткие волны, июнь-месяц совершенен, как начатый «Честерфилд».

Где-то между Питером и большой невидимой пустотой, где гложут тундр полог гигантские машины, произносят «о» бабки в платках, рождаются бриллианты, хлещет нефть из скважин и тянутся к столице долгие тощие линии ЖД и желания дев незамужних, — где-то там, на сочно-зеленой траве, в солнечном пятне, читает, лежа на животе и подняв в воздух скрещенные ноги, щурясь на солнце и по временам поправляя широкополую шляпу, из-под которой то и дело выбивается непослушная русая прядь, безупречной — за вычетом нескольких родинок — бледностью своей спины заставляя выглядеть ридикюльным даже легкий загар, что уж там говорить о колхозной коричневой шее, леди в круглых очках Джона Леннона, чьи черты и чей голос для меня навсегда свяжутся с ее именем, и передадутся всем, кто его носит.

«Тетя Таня! — кричит из воды Ксюша. — Вода очень теплая, идите тоже купаться!».

Женщина с книгой поворачивает голову, лениво приподнимается на одной руке, отрываясь от пледа и опуская одну ногу, чтобы сохранить равновесие. Ее живот обнажается на три четверти, чернота заполняет оставшуюся четверть, левая лямка купальника слегка натягивается над напрягшимися мышцами плеча, на мгновение придавая ее спине абсурдный почти мужской контур, который тотчас рассеивается, когда вновь проступает лопатка и становится видна ее грудь. Она продолжает поднимать свой корпус, приближаясь к точке равновесия, за которым переворот на спину станет неизбежным, и, словно оттягивая этот момент, которого жаждет замеченный ей (но не подозревающий об этом) юноша в воде, дурашливо болтает в воздухе свободной ногой, то отталкивая себя от земли, то, как бы в нерешительности, позволяя телу вернуться в исходное положение — так, что ее грудь то отделяется от пледа, то начинает прижиматься к нему опять, и ее живот то обнажается, то скрывается, с каждым разом, впрочем, открываясь все больше, и приближая к выходу из темноты низ ее купальника, простой белый треугольник, неточно приложенный к ее бедрам, который она подставит сияющему солнцу, и дрожащей синеве, и пыхтящей пустоте, и отголоскам дискотек, и взорам жадным и растерянным, и рваным быстрым облакам, и взору предусмотрительно торчащего по пояс из воды юноши — когда она наконец закончит балансировать, легко толкнется рукой, одновременно встряхивая все еще влажными курчавыми волосами и как бы ненароком теряя шляпу, опустит вторую ногу, упадет на спину и — течение сносит, но он держится, погрузившись почти по шею, — освободившейся рукой, будто шутя, дразня, заигрывая — увидела! — медленно проведет по своей бледной, неподвластной деревенскому солнцу, привыкшей к нежным петербургским перинам, но иногда готовой терпеть кочки пригородного пляжа коже, начиная с обращенной к свету ключицы, задерживаясь (но не останавливаясь) — не останавливайтесь, тетя Таня, говорит он, выдыхая в воду, тщетно притворяясь плывущим — о, тонуть! — на груди, спускаясь, между читающихся ребер располагая тонкие пальцы, снова задержится на талии, и, бросая смешливый взгляд на погружающегося с макушкой и извергающего пузыри долговязого соседского мальчишку, закончит жест, коснувшись резинки купальника, тут же шутливо поднимет руку в воздух, делая знак зовущим ее девчонкам: «Иду, иду, Ксюш!», после чего, с легкостью танцовщицы вскочив с пледа, побежит к воде, чтобы грациозно нырнуть в кажущуюся черной оредежскую теплую воду, обдав кристальными брызгами стыдливо выползающего на берег аманта.