Я хачу тебя, прошептала она, я хачу тебя, прошептал я, ночь спускалась на берега Волги, чертовка висела на крючке Луна, волны расходились, рассыпались птицы, лежали деревья ложною синевой, что тут скажешь, испустил дедушка, что тут скажешь, взмякнула бабушка, что тут скажешь, вставила случайная женщина в наряде больше комическом чем церемониальном, затянулись зимними застежками и шарфами прозрачные вечера, неисполнившиеся желания и пепелище не познавшей джипега дачи, чьи mental images были бережно переправлены в Japan и Germany.

Тач тач тач тач тач тач
Дж дж дж дж дж дж бесконечно повторяющаяся фигура бегущего человека, на которую накладывается что-то вроде проводов или телевизионного шума, ноктюрн Шопена в си-бемоль миноре, оп. 9, №1, бесплатно доставшаяся бутылка джин-тоника, солнечный вечер конца мая, кажется, сетчатый теннисный корт с пучками сорняков и выцветшими бычками из пятидесятых в нежном сумеречье вложенного в кирпич душного московского двора где-то на Миуссах, блеск говорящих одно губ, блеск ожидающих другого глаз, читающих профиль девушек Достоевского, объявляющий станцию «Трубная» баритон, тон помады, толику только малую отличающийся от натурального губ твоих, Евгения, тона, долгий воображаемый поцелуй, не находящий отклика в слабом разве что на жалкое эхо похожем чмоке в щеку под сводами исторической станции, где к миру воздевает изрядно порозовевшая от долгого созерцания непорочно зачатого от мирового пролетариата атеистического мессии мощноногая мать социализма.

Что-что-что-что-что-что-что
Что еще, что еще, что еще, что еще
Что, спрашивает она, выпрастывая из твоей жадной пятерни свою божественную ладошку, что, зайчик, да ничего, говоришь ты, механически читая проносящиеся мимо тебя буквы: «АЛЕКСЕЕВСКАЯ», потом темноту с пляшущими проводами и ваши с ней отражения, Лина, 17 и Ваня, 24, где начинается бесконечный луч, освещающий весь неподвластный воображению световой конус, в нелепом парке рядом с цилиндрической станцией метро «Ботанический сад», испещренном читающими девушками, быстрорукими мамашами и сидящими на траве парочками, под неприглядным кустом сирени, они сидят на траве, Ваня и Лина, она в белых джинсах, он в черных, все будет в траве, зай, но ей по барабану, она не может поверить, ее поле зрения мокро, она говорит, ты что, хочешь меня бросить, он говорит, после того, что случилось, да что случилось, восклицает она, и от слов «что случилось» внезапно хочется плакать и ему тоже — не потому что machine learning нашла связь между фразой «что случилось» и встрепенувшейся фигурой мамаши, склонившейся было над коляской, — но потому что между поворотом головы, наклоном шеи и волной аромата DKNY, к которому примешался запах свежей травы и что-то от сливочного стаканчика, между двумя движениями ее тела, которое сложные складки несуществующего, но легко додумываемого барочного платья помещают между тактами вальса в Зимнем и, дав тебе увидеть ее, тут же возвращают в пылающую большим вечерним солнцем зелень Ботанического сада, между двумя всхлипами, куда также вклинились случайное шарканье подошв, шорох гравия и хлопанье голубиных крыльев, между полуулыбкой, символизирующей освобождение, и прерванным поцелуем, символизирующим вечность, между девичьей щекой и мальчишечьей щетиной, между перемазанной зеленой травой джинсой и расстегнутым френчем, точно-точно-точно двумя часами пополудни и следующим моментом, выскальзывающим из-за верхушек деревьев, куда ложится, осушая слезы и делая чрезмерно четкой рябящую кирпичами прозрачность, застенчивое оранжевое солнце, между мной и тобой, случайно оказавшимися в обитаемой зоне возле большого огненного шара, где отчего-то известно, что общего между булками и облаками и что такое любовь, возникает, словно извлеченная любопытным ребенком из часового механизма пружина, не поддающееся описанию, но очень хорошо ложащееся на фонограмму Lady Gaga чувство, от которого, распространяясь с бесстыжей скоростью во всех направлениях, расходится
ТЫЦ ТЫЦ ТЫЦ ТЫЦ ТЫЦ ТЫЦ ТЫЦ ТЫЦ