В школе, чтобы сохранить лицо, нужно было драться. Нужно было встречаться на пятачке за старшим крылом, снимать рюкзак, выходить на газон и начинать толкаться. «Ты че?» — был первый выпад. Толчок в грудь со сбивающейся челкой толкающего и драматически взмывающими в воздух руками толкаемого. Ты че?! И второй такой: «А-а-а-а!», — типа, почти падает, но на самом деле это только начало. Нужно было немного попятиться к стене, почти удариться спиной о кирпичи, может быть, даже удариться, слегка поцарапаться, замарать рубашку битумом или заново растопленной майским солнцем застывшей было краской, что капнула с кисти не до конца протрезвевшего дяди Саши, который красил рамы по весне. Повернуться, пощупать плечи, изогнуть шею и покоситься на рубашку: «Ты че, офигел? Ты мне рубашку новую должен!». Оттолкнуться тонкой гибкой перво-юношеской спиной от стены и ринуться на нападающего. «Ты че?» — опять. Толчок в грудь, захват ветровки — вот для чего нужно ее снимать. Захват и стаскивание в партер. Сопение и смешение всклокоченных шевелюр, попытка сделать подножку, подначивание и крики со стороны зрителей, тянущие гусиные шеи большеглазые ботаны с мегарюзкаками, кургузо проходящие мимо и гонимые прочь стоящими на шухере: «Иди отсюда, тут стрела!». Девочки, несущие рюкзаки на одной лямке, смотрящие под ноги, вздрагивание сердца, голубой купол неба, рассованный по межлистью свежих кленовых крон.

Звук вафельных подошв, трущихся об асфальт, пыхтение, стон, свисток физкультурника, спешащего со стороны крыльца, отчаянный шепотокрик заметившего его мальчишки на углу: «Пацаны, шухер, физрук идет!», шум листвы, медленное размазывание инверсионной полосы нежно подсвеченным солнцем самолетом, пятна света, колеблющиеся на асфальте, зажатая шея, сдавленный голос: «Еще будешь? Еще будешь, спрашиваю?!», слово «спрашиваю», использованное как бессознательный оммаж одному из посмотренных у приятеля на видаке не предназначенных для публики младше 18 лет фильмов, где толчки в грудь, вскидывание рук и удушающие приемы получаются гораздо лучше, чем в жизни, размазывающиеся по красному лицу кровь и слезы, набившийся в кеды песок, веснушки на носу, треснувшая губа, одеколон физрука, высовывающаяся из окна третьего этажа учительница химии, чья рассеянно открытая пудреница в руке, помада цвета magenta, длинные ресницы и барабанящие по подоконнику ногти выражают осуждение и только осуждение, и еще интерес, но совсем чужой, адресованный не твоей сбившейся челке, но большим загорелым рукам, без усилия разнимающим тебя и твоего оппонента: «Ну все, закончили? Все расходятся, вы двое со мной к директору». Свисающая из носа досадная сопля, которую не хочется утирать, чтобы не выглядело, будто плачешь, предательские слезы, подступающие, но не от удушения, а от чего-то другого, чего-то странного, чего-то вроде бы чужого, но дружественного, любящего, просеивающегося через мелкую сочную листву, что расступается над твоей головой, выпуская солнце, пока ты шлепаешь, ведомый физруком, навстречу неизбежному наказанию и записи в дневник, чего-то сладкого, чего-то вишневого, чего-то яблочного, чего-то черничного, чего-то нежного и девчачьего, от чего не получается спрятать ни слезы, ни стыд, ни зарождающуюся в уголках губ улыбку, ни желание бежать во весь дух через школьный двор за мячом, щурясь на выпутавшееся наконец из всех ветвей и листьев и нагло шарашащее во все стороны своими жесткими лучами из ослепительной голубизны светило, бежать, поднимая клубы пыли стоптанными кое-как зашнурованными кедами, и вопить что есть мочи твоему полчаса назад злейшему врагу, душившему тебя, как недоделанный Сильвестр Сталлоне, визжать, наполняя школьный двор адресованным не столько ему, сколько всем одиноким формам жизни в видимой вселенной, всем снятым с финансирования научными программам, тщетно сканировавшим бесконечный космос в поисках чего-то, хотя бы отдаленно похожего на счастье, и случайно попавшим в этот вроде бы самый обычный момент на твою волну, оглушительно визжать, оповещая всех, кто тебя слышит: «Здесь! ЗДЕСЬ! ЗДЕСЬ!!!».